В России на ура идут только те пьесы, смысл которых лежит на поверхности. Если пытаться копнуть чуть поглубже - мало того что не поймут, еще и заплюют.

«Сиротливый Запад» здесь не исключение. Сильнейшая вещь о вечных истинах была подана не в классической обертке, и половина зала тут же заелозила на своих местах, надеясь поскорее уйти.

В отличие от большинства классических спектаклей, в «Сиротливом Западе» герои не произносят вслух сакраментальных фраз, а всю постановку не венчает многозначительное моралите. Нужно самому пытаться понять, о чем это всё, а для нашего зрителя это становится непосильной задачей.

Вместо того, чтобы расшифровать сигнал, посылаемый со сцены, зритель пытается сосредоточиться на действе, надеясь-таки услышать желанную мораль из уст героев. Вместо этого его взору открывается бытовуха, пьянство, богохульство, в общем, серая провинциальная жизнь, которая в Ирландии совсем такая же, как и в России.

Пытаясь уловить все передвижения героев, зритель совершенно не чувствует пьесы. А ведь если немного напрячь мозги, то окажется, что смысл на поверхности, и не заметить его практически невозможно.

Всё действие картины развивается в двух «полях» - материалистическом мире живущих вместе взрослых братьев Валина и Колмэна, убивших своего папашу ради наследства, которое теперь можно пробухивать всю оставшуюся жизнь, и в мистическом мире монахинь, которые заняты своими непонятными дела на заднем фоне. Священник Уолш, утопившийся в конце первого акта, мечется между двумя мирами, пытаясь поставить на путь истинный двух прогнивших братьев, но это ему так и не удается.

Священник Уолш – это аллегория Иисуса Христа, это образ того, каким был бы Христос в наше время. В Библии говорится, что спасение можно обрести через веру. Уолш пытается спасти свою заблудшую паству, но не может сделать этого, потому что никто больше не верит в вечные истины христианства. Христос не может совершить чуда, если в это чудо не могут поверить; в итоге Уолш, сокрушаясь, что ни одно из деяний Господа не может повторить, решает, подобно Христу, принести себя в жертву. Уолш идет топиться, перед смертью наставив на путь истинный местную торговку самогоном Герлин – аллегорию Мария Магдалины.

Уолш оставляет братьям посмертную записку, в которой его опять сносит на проповедь. Этим поступком он пытается помирить вечно дерущихся братьев. Собственно, его смерть – печальная пародия на жертвоприношение Иисуса Христа. После убийства братьями своего папы закончилась эпоха Бога Отца, теперь принесен в жертву Бог Сын, и наступает Царство Бога Святого Духа.

Святой Дух присутствует во втором акте в виде записки отца Уолша, прикрепленной скотчем к кровати. Собственно, это блестящая сатира на современную западную духовность. Всё святое, что осталась на Западе – это клочок проповеди (примерно такой объем Библии прочитал среднестатистический верующий за всю свою жизнь). К этому клочку прибегают лишь в крайних случаях, но ищут в нем не духовности, а поддержки собственной правоте.

После смерти Уолша уже дважды осиротелые братья начинают вдруг просить друг у друга прощения за те злодеяния, которые они друг другу причинили. На мгновение кажется, что Уолш добился своего и эти парни встанут на «путь истинный». Но для людей, погрязших в материализме (коллекционировании статуэток, чтении желтой прессы и просмотре тупых ТВ-шоу) покаяние превращается в соревнование. Кто перед кем больше извинится, кто кого перещеголяет в вежливости, тот и победит.

Матрица материального мира подгибает под себя все благие намерения, и из этого замкнутого круга нет выхода. В итоге братья снова доходят до того, что один точит на другого нож, а второй в отместку заряжает ружье. Звучит музыка Генделя, уверовавшая Герлин уходит в монахини (так и не разобравшись, что же не так в ее жизни на самом деле), ввысь взмывает крест, на котором распяты любимые вещи братьев, среди которых едва заметна записка отца Уолша.

 Создается некоторое чувство абсурдности, но так и было задумано. Основная проблема, поставленная спектаклем, это неспособность «духовных» людей понять людей, «погрязших в материализме». И те, и другие живут в совершенно разных мирах, разных системах ценностей. Самую большую пропасть между этими мирами представляет вопрос о смерти. Для братьев Валина и Колмена смерть живого человека значит почти столь же мало, как смерть героя телесериала. Но вот из-за любимых материальных ценностей (из-за денег, коллекционных игрушек, бутылки спиртного) они готовы сами перерезать глотку кому угодно.

Тот, кто усмотрит в спектакле пропаганду христианства, будет неправ. Алкоголик Уолш, простушка Герлин не от мира сего, безмолвные монахини, ушедшие с головой в свои ритуалы – эта компания вызывает смех не меньший, чем двое сорокалетних мужиков, грызущихся из-за пачки чипсов. Пьеса скорее выносит вердикт современной церкви – ни на что негодная организация, все усилия которой вернуть людей на истинный путь тщетны.

Только сами люди могут осознать, к какому кошмару приводит бесконечное потребление и пошлый вещизм. Поэтому в финале пьесы и поднимается крест, на котором распяты любимые вещички героев. Для людей, которые в грош не ставят человеческую жизнь, распятие праведника не значило бы ничего. Чтобы они одумались, им нужно распять собственный хлам, в который они зарылись с головой, обменяв суету мира на более высокие ценности.

Но пьеса заканчивается раньше, чем Колмен и Валин приходят к этой мысли. Ведь по большому счету  неважно, выберут ли они тот или иной путь. Важно, какой выбор сделает каждый из нас.